Предыдущая   На главную   Содержание
 
Последнее интервью Сергея Бодрова
 
 
  
 


- Данила Багров - что он за человек, что им движет, в чем его личная боль? Ты к нему ближе всех. И, может быть, лучше других чувствуешь силу его влияния. Твой отец, Бодров-старший, рассказывал про концерт, посвященный "Брату-2". Там была какая-то немыслимая аудитория, несколько тысяч человек. Бодров держался в сторонке, как вдруг видит: выходишь ты, поднимаешь руку - и гигантская аудитория замирает. Потом ты сказал какие-то слова, кажется, из Александра Невского, и зал взревел от восторга. Что это были за слова?

- Я думаю, что папа немного подыграл. Он хитрый и точно знает, кому что рассказать и кто является наиболее сильным агентом влияния. А цитата из Невского была такая (за точность не ручаюсь): "Сила не в оружии, сила в правде!" Я помнил ее еще по каким-то советским учебникам. А может быть, ее внушил мне Балабанов - она была у него в подсознании. В общем, мистика русской идеи сработала. Ну а то, что народ бурно реагировал, так сами понимаете - концерт большой.

-Нет, твой отец какую-то другую фразу упоминал. "Я люблю Родину только за то, что она наша". Так, кажется.

- Была и такая фраза. Я две сказал. Вторую уже от себя: "Давайте любить нашу Родину только за то, что она наша". Такое нечаадаевское обращение:

- Как ты это понимаешь, к какой (это) аудитории обращается? Ты представляешь себе этих людей? Это подросшие фанаты Цоя или кто-то другой? Знаешь ли ты людей, которые "клюнули" на Данилу Багрова?

- Я сразу же цепляюсь за слово "клюнули". Мне оно не близко. А фраза Цоя вовсе не означает, что Родина будет нашей или вот теперь стала нашей. Это очень важный момент. Мне кажется, что она никогда не переставала быть нашей и не должна перестать, мы отвечаем за нее, какой бы она ни была. Иначе в устах рокера, и в устах любого другого типичного представителя - например партийного функционера семидесятых или энкавэдэшника тридцатых - все слова о Родине становятся спекуляцией. Я опасаюсь заявлений типа "наше время пришло". Чье время? Время думающих интеллигентных людей? Но почему, кто нам его подарил, как мы им распорядились? Мне кажется, это ложная формулировка - "теперь наше время". Да, сейчас никто и не возьмет на себя ответственность за время. Если десять лет назад это еще было принято, то сейчас - нет. А что касается публики: Признание, популярность - это далеко не всегда адресное попадание. И тяжело бывает: Пробую я девочку на главную роль в своем первом фильме, разговариваю, спрашиваю: "Тебя предавали когда-нибудь в жизни?" А она: "Подпишите, пожалуйста, открыточку": Но случается вдруг и очень важная встреча. Хотя и короткая, когда человек: Вот гаишник останавливает меня, и за две минуты я узнаю: был на войне, четыре ранения и контузия, жена бросила, сейчас один, "чего дальше - не знаю: ну все, желаю удачи": И понимаю, что есть какая-то связь с человеком, есть язык. И все-таки я против всего того, что граничит с каким-то снобизмом, нельзя отвергать и тех, кто орет в зале. Нельзя! Все равно мы все вместе, это наша страна и наши люди.

- Но ведь ты человек совершенно другой судьбы. Не чувствуешь ли ты себя чужим в той истории, которую подарил тебе Балабанов? Ты все-таки человек из другой среды, с другой биографией. Понимаю, что чужую судьбу можно принять как некий моральный груз, принять искренне, душой. Но роль остается ролью или ты пытаешься соответствовать своего герою?

- Друзья, хотите верьте, хотите нет, но взят именно некий груз, некая ответственность. Да, я знаю, что мое положение двойственно. С одной стороны, есть, скажем, Даниил Борисович Дондурей, который занимает определенную позицию, достаточно жесткую и непримиримую, и критикует фильмы с моим участием. Меня это как-то смущает, потому что я понимаю, что отдаляюсь от того круга, к которому он принадлежит. С другой стороны, есть огромное число людей, страна: Не могу сказать, что хорошо ее знаю, - я москвич, за плечами университет, и мне вся эта ситуация какого-то выбора между одними и другими людьми совершенно не нравится. Но когда я вынужден выбирать, то я, конечно, большую ответственность чувствуют за тех, кого, наверное, меньше знаю и с кем, может, меньше встречался в жизни. И коли уж так получилось, что я работал с Балабановым, снимался в его фильмах, я все равно должен и буду защищать какие-то важные вещи, которые опасны, часто действительно находятся на грани фола, непонятны, тяжелы и оскорбительны для многих. Я все равно буду защищать то, что важно для множества людей - униженных, пораненных и надломленных. Поверьте, я очень далек от мысли о своей особой роли в фильмах Балабанова. И поэтому могу сказать о них прямо: это умелая или неумелая, но терапия, это какой-то кислород, который сейчас нужен.

- А ты чувствуешь влияние, которое оказывает на тебя твой герой? Ведь когда ты снимался в "Кавказском пленнике", такого сильного включения в другую судьбу не произошло. Когда ты понял, что можешь говорить от имени нового "потерянного поколения"?

- Вы меня немножко подталкиваете в сторону этого поколения и вместе с тем отталкиваете от себя: Ну ладно. Не знаю, с какого момента, но сегодня я готов от имени "кавказского" материала свидетельствовать, хотя и по своему разумению. Например, если разбирать эпизод убийства немого Хасана в "Кавказском пленнике", который бежал-догонял, хотел помочь, а герой Меньшикова его убил. Казалось бы: как же так, взял и убил? Но это на самом деле некое естественное течение любой войны, оно высноит на поверхность материал именно такого рода. Вспомните военную прозу Юрия Германа (если только не ошибаюсь): раненого привозят в госпиталь, ухаживают за ним, он обожженный, без рук, без ног, месяцами не отходят от него. А он вдруг заговорил - по-немецки. На войне много сомнительных в нравственном отношении парадоксов, если только не появляется понятие "враг". В "Брате" стреляют друг в друга не потому, что не хотят разговаривать, а потому, что враги и разговаривать невозможно, таков момент времени.

- Существует весьма распространенное мнение, что Брат - это мститель. А мне кажется, что Брат - это защитник. Как ты думаешь? Ведь дело не просто в расхождении во мнениях. Это расхождение знаковое.

-Я второй раз в жизни участвую в подобного рода обсуждениях со знающими людьми. В первый раз было тоже немного народа и присутствовал православный священник, довольно известный. И вот он сказал6 "Брат - это целлулоидный герой. Как это может быть - такая стрельба? В традициях русской литературы есть тема покаяния, хотя бы рефлексии по поводу содеянного, а здесь - пострелял и уехал". А я попытался его возразить. И стал говорить, что Брат - это некое состояние первобытности. Состояние, когда сидят люди возле пещеры у огня, вокруг первобытный хаос - твердь и небо еще не устоялись. И вот встает один из этих людей и говорит: "Да будет так - мы будем защищать женщину, хранить вот этот костер, защищать своего и убивать врагов". И все. Это словно первые слова закона еще до всех законов, слова протозакона, ситуации, когда закона еще нигде нет. Потом эти люди обретут Христа, через много-много лет обретут покаяние. Все это будет. Но сейчас ничего нет кругом, никакой морали и закона. Неправильно, когда к нашей первобытности начинают подходить с мерками цивилизованной политики.

- Но ведь не все же такие первобытные. Есть ли какие-то возрастные ограничения у той аудитории, которая принимает Брата как своего?

- Я думаю, что это, конечно, в основном молодые. Наверное, какая-то опасность в фильмах о Брате есть, но Брат не более опасен, чем выступление какой-нибудь странной музыкальной группы. Почему у молодых есть склонность к такому герою, не знаю. Но мне кажется, что существует жажда, такое кислородное голодание не от отсутствия силы, жестокости, обреза под курткой, а от отсутствия некоего слова закона, справедливости, что ли, пусть превратно понятой, оболганной, исковерканной, но тем не менее восстанавливающей утраченное равновесие в мире.

- А равновесия без пистолета разве не бывает? Нельзя достичь справедливости иначе?

- А никто этого еще не знает. Данила пробует первым и пытается добиться справедливости. Прав он или не прав - рассудит время. Наверное, потом, когда справедливость рано или поздно восторжествует, все забудут про пистолет, но справедливость будут любить. А какой из прекрасных мировых порядков устанавливался без пистолета?

- Зачем же убивать всех? Данила иногда даже не задумывается, справедливо то, что он делает, или нет, - он просто стреляет.

- Знаете, что странно? Мы же занимаемся кино и забываем, что в конце концов оно - сказка. И в обычном народном понимании, как правило, сказка с острыми ощущениями - стрельба, погоня, любовь: Мы почему-то начали вдруг обсуждать фильмы Балабанова уж слишком серьезно:

- Ну это как раз дань уважения фильмам. Что для тебя фильм - аналог сказки или аналог жизни? За этим две разные эстетические задачи. Ты сказал, что кино - это сказка и в кино все немножко не так, как в жизни. Но твоя молодая публика, наверное, воспринимает "Брата" и "Брата-2" все-таки как аналог жизни, а не сказки, и даже как некий образец жизни, которому надо следовать. Разве не так?

- Я нисколько не хочу приуменьшать силу воздействия фильмов о Брате. Но мне кажется, что их не стоит разбирать как реальную историю, случившуюся с конкретными людьми.

- А ты считаешь случайностью или закономерностью, что картины Балабанова и твоя "Сестры" стали для многих способом размышления о герое, о жизни, о ее ценности?

- "Сестер" я как-то вообще не включал в этот контекст. Я сейчас их не имею в виду. Случайно или закономерно? Не знаю. Наверное, и то, и другое. Эти фильмы так сделаны - есть какое-то общее понимание той самой меры правды и неправды в кино и границы между ними, что одним позволило возмутиться, другим поверить в придуманную историю, а кому-то действительно чуть ли не обрез схватить (был какой-то сумасшедший, как я читал, но, правда, это один только случай).

- Хотелось бы все-таки вернуться к вопросу о "Сестрах" и к взаимоотношениям "сестре" с "братьями".

- Вы знаете, когда на рекламном плакате нарисовали человека с ружьем и написали "Сестры", все сразу стало ясно - ясно, откуда ноги растут. Хотя сначала название было другое - "Танец живота". Потом, переименовав фильм в "Сестер", я хотел сохранить момент легкой игры и дистанции по отношению к фильмам о Даниле Багрове. И даже его появление в "Сестрах" - не моя присяга ему, а скорее веселый "привет Балабанову". Я пытался делать кино не о девочке, которая станет снайпером, а о том, что есть большой мир и есть маленький. Когда тебе четырнадцать лет, ты острее всего переживаешь жизнь в том маленьком мире, который рядом. Но как-то сама собой появилась и более общая тема, которую Сельянов хорошо формулирует: интересно снимать кино про достойных людей. В этой формулировке, наверное, есть некоторое противоречие с настоящим моментом. Кажется, актуальнее фильмы про болезнь, про страх, про ненависть. Все мы знаем, что милиционеры плохие, они пьют, берут взятки, грабят, деньги отнимают, насилуют. Но хочется верить, что есть и милиционер, который не способен на это. Представление, наверное, романтическое, но я знаю, что и на самом деле такой милиционер найдется. И понимаю, что люди хотят, как и я, верить, хотят надеяться на красивый конец некрасивой жизни. Это душевно подкрепляет. Русло, направление, зерно именно в этом. А дальше начинается специфика, в которую "Сестры" не попадают. Ведь "Брат-2" - комедийное кино, в нем иногда шутки могут заходить за грань приличия, но это такое кино. Данила стреляет в кого не надо, а кого "надо бы" застрелить, он вдруг прощает. Это очень русский тип: "на кого бог пошлет", "орел или решка" - тут гражданской ответственностью и не пахнет. Даже главного злодея, который должен быть наказан по всем правилам, Данила оставляет ненаказанным.

- Сергей, а когда ты почувствовал себя по-настоящему взрослым человеком с позицией? До "Брата" или после?

- Вопрос серьезный. Я постараюсь сейчас вспомнить, когда. Были две, что ли, крайности в моем состоянии. Когда-то давно мне казалось, что лучше не делать того, что можно истолковать превратно, или того, что может иметь какие-то неожиданные последствия - в общем, не делать ничего лишнего. В этом смысле выстраивалась и определенная ответственность: не говорить таких слов, которые могут быть неправильно поняты или повлечь за собой что-то непредусмотренное. Но потом я пришел к мнению, что не стоит так уж бояться оплошать и лучше сделать что-то, что может помочь кому-то или даже тебе самому. То есть от созерцательной практики пришел к более активной. Что такое взросление, взрослость, не знаю. Когда безногие восемнадцатилетние ребята в госпитале Бурденко рассказывают тебе, что есть правда в том кино, которое было сделано, начинаешь серьезно относиться - не к себе самому, упаси бог, а к тому, что получилось на экране. Потом отматываешь и понимаешь, что были сказаны какие-то слова или сделано что-то такое, что оказалось важным для одного, для другого, для третьего: И чувство ответственности постепенно накапливается, обретаешь позицию, то есть начинаешь защищать что-то важное для этих пацанов и уже для себя тоже.

- А что важное?

- А вот что важное - очень трудно сформулировать. Понимаете, это что-то очень для них дорогое. И: боюсь все упростить словами "месть", "возмездие", мол, "мы тут растоптанные", мы из грязи, а мы тоже может, хотим": Да нет, не то; это какие-то очень человеческие вещи, какое-то движение души к достоинству, к справедливости.

- Просто вопрос задам: ты согласился бы сыграть олигарха, самого хорошего, золотого, бриллиантового или не считаешь это возможных после Брата?

- Ну, друзья, вы опять меня ловите. Поймали уже. Конечно, нет. Нет и нет. Главное, что я вообще не хочу связывать дальнейшую жизнь с актерской профессией.

- То есть и на Сирано де Бержерака не согласился бы?

- Да нет, ну какой Сирано де Бержерак: Понятно же, что роль Брата немножко имеет прежде всего какой-то социальный смысл. Зачем же теперь, уже согласившись с тем, что я отвечаю за сказанное, сделанное в фильме и за людей, которые приняли фильм, делать что-то абсолютно другое? Будь тысячи из этих людей даже не правы, слишком озболены, искалечены, психически надломлены войной, все равно хоть малое зерно правды, которое они в себе несут, стоит кому-то защищать. Вот и все. И я думаю, что эта роль не то чтобы суперблагородная, но она просто необходима: Я только знаю одно: нельзя, нельзя на этих ребятах ставить крест:

- Чувствуешь ли ты конкуренцию? Есть ли у тебя конкуренты, которые были бы так же удачливы в своих кинематографических ответах на запросы времени, как ты?

- Ну, мне, честно, говорить про это совсем сложно. Я в актерской профессии чувствую себя человеком посторонним. Со стороны только и могу что-то сказать. Я с огромным уважением отношусь к тем артистам, которых люблю, к их мастерству, но сейчас мне не нравится собственно актерское существование в кадре, оно всегда какое-то фальшивое, ложное. Наберусь даже наглости заявить, что: чем меньше профессиональных актеров на экране, тем лучше для того кино, о котором мы пытаемся сейчас рассуждать.

- И все-таки есть ли сейчас кто-то в кино, кто может отнять у тебя аудиторию?

- Отнять аудиторию?.. (Смех. Пауза.) Я так отвечу: любой, ну почти любой честный, имеющий что-то за душой человек может быть открытием для зрителей. Ребята из "Последнего героя" могли бы тоже быть носителями сегодняшней правды. Счастье, если - когда я буду снимать кино - найдется такой герой, который окажется просто настоящим человеком.

- На наше предложение сыграть олигарха ты решительно сказал "нет". Нет, потому что ты отвечаешь за свою аудиторию. Не кажется ли тебе, что это была бы очень большая и вполне мужская задача - понять свою ответственность перед аудиторией несколько иначе и попытаться внушить ей, что люди могут вписаться в новую жизнь, сыграв - поскольку ты присягнул, условно говоря, положительному герою - хорошего олигарха? Если, разумеется, ты считаешь, что богатые в нашей стране могут быть хорошими, и сможешь заставить своего зрителя в это поверить. Может быть, этим ты сделал бы для своих зрителей немало, подвел бы их к мысли, что успех приходит не всегда - и не только - к сильным мужикам?

- Пусть лучше это сделает кто-то другой. Есть сила сказанного слова - она в ясности идеи. Понимаете? Опасно, уцепившись за хвост этой идеи, въезжать с ней на какие-то другие уровни. Кем же я тогда стану?

- Иудой.

- Иудой. Опасно это. Сказано то, что сказано, сделано то, что сделано. А дальше:

- "Брата-3" не будет?

- Да нет, конечно. И странно было бы его ждать. Хотя говорить о людях достойных по-прежнему интересно и важно.

- А таких людей ты видишь только на войне или на необитаемом острове? Или они где-то еще могут быть?

- Они всюду. Если я в дальнейшем буду делать кино, оно, конечно, будет совсем другое. Только никакого послания, никакой миссии: Как только звучат эти слова, следует кричать "караул" - и срочно дистанцироваться от них. Однако это не означает, что надо вовсе отказаться от пафоса и естественной серьезности в разговоре.

- Публика, которая так отогрелась на "Братьях" и с удовольствием посмотрела "Сестер", чего сейчас ждет? Какой заказ она дает сценаристам, продюсерам, режиссерам? Какой социальный заказ?

- Думаю, что ждут очень чистого человека. Он наивен, мало что знает о том, как должна быть устроена жизнь, вряд ли у него в голове есть такая же четкая картина мира, как, скажем, у Данилы Багрова. Этот человек очень молод, но уверен в себе, хотя и беззащитен. Он будет сильным своей чистотой - и все. Он не будет ребенком.
 
Текст с плавным переходом цвета скользит за курсором.